Gleb Paserba, Project RECAP, Krasnyanskiy-Law Asylum Specialist
Alexander A. Krasnyanskiy, Esq,
February 16, 2026
Дополнительный материал, by Jasmine Garsd для NPR: As Trump dismantles asylum programs, Russians and Ukrainians fear for future
РЕКАП 2026
Сегодня я получил дело Богдана
Он гражданин России, родом с Дальнего Востока. Вместе с женой и двумя дочерьми Богдан был вынужден искать защиту в США от путинского режима. Ему пришлось бежать из России, бросив всё, потому что ему грозил немедленный призыв на незаконную войну против Украины — несмотря на то, что у него двое детей, и одна из дочерей имеет инвалидность.
Богдан согласился дать интервью для нашего проекта. Однако, поскольку его родители всё ещё находятся в России, он попросил нас не раскрывать его фамилию.
Глеб: Привет, Богдан! Спасибо, что согласился поговорить. Для начала расскажи немного о себе: откуда ты, и как вообще оказался в Америке?
Богдан: Привет. Я родом из небольшого города на Дальнем Востоке России. Окончил государственный университет (название не указывается из соображений конфиденциальности) по специальности «иностранные языки». Изучал английский и китайский, а также латынь и русскую филологию. Ещё в университете мне повезло дважды побывать в США по программе обмена. К 2023 году я съездил в Штаты дважды, и мне очень понравилось — знаешь, настоящая демократия, свободное общество. Честно говоря, тогда я не планировал эмигрировать — думал, что смогу жить и работать в России. Но обстоятельства заставили уехать, и вот я здесь.
Глеб: Интересно. Расскажи, как те поездки на тебя повлияли? Что запомнилось?
Богдан: Многое — это был действительно значимый опыт. Помню, что после возвращения из университета я пытался что-то изменить в своём городе. Ещё в 2012 году мы с несколькими друзьями организовали клуб здорового образа жизни. Просто собирались, тренировались, бегали вместе, марафоны. Во время тренировок иногда обсуждали политику и мечтали о лучшем будущем для страны. Тогда многие — не только мы — хотели перемен, и мы не хотели оставаться в стороне.
Глеб: Раз уж ты затронул тему политики, я помню, ты раньше упоминал свою активность, связанную с казачьим меньшинством в России. Расскажешь об этом?
Богдан: Да, конечно. По происхождению и самосознанию я казак. В России я действительно участвовал в независимом казачьем движении — как противовес так называемым «реестровым» казакам, которые полностью контролируются государством. Я даже баллотировался в городскую думу по своему округу как кандидат от нашей казачьей общины. Хотел внести вклад в благополучие страны, но место так и не получил. Мы пытались привлечь к себе внимание — хотя бы на уровне района — и чтобы наш голос был услышан, но всё сошло на нет по разным причинам.
Глеб: Власти знали о твоей деятельности? Как они на это реагировали?
Богдан: Знали, и, конечно, им это не нравилось. В нашей стране таких, как мы, не жалуют. Что касается нашего клуба здорового образа жизни, местным властям не нравилось, что мы пропагандируем трезвый и активный образ жизни, обсуждаем между собой политику. Нас считали смутьянами — «агентами, засланными с Запада», как уже лет 15 говорят по телевизору в нашей стране. Им, по сути, было выгоднее повальное пьянство — потому что пьяными людьми легче управлять. На наши встречи стали приходить подозрительные мужчины — может, ФСБ, может, оперативники в штатском — в общем, люди под прикрытием. Они провоцировали нас вопросами типа: «Зачем вы собираетесь? У вас есть разрешение от местной администрации?» и тому подобное. В итоге нам пришлось закрыть наш клуб, потому что никто из моих друзей не хотел лишних проблем, вот и всё.
Глеб: Понял, а что насчёт работы? Чем ты тогда занимался профессионально?
Богдан: После окончания вуза я устроился по специальности переводчиком в протокольный отдел авиационного завода в моём городе, примерно в конце сентября 2011 года. Этот завод занимался производством авиационной техники от начала до конца, включая военные самолёты. Меня взяли туда переводчиком — сопровождать иностранные делегации и комиссии. Попасть туда было непросто — это оборонное предприятие, требовался допуск к секретной информации. Мне дали допуск третьей формы, и проверяли меня очень тщательно — особенно мои поездки в США во время учёбы. Честно говоря, сам факт, что я бывал в Америке, вызывал подозрения у многих коллег на протяжении всех лет работы: а вдруг я шпион — как бы странно это ни звучало.
Глеб: Расскажи подробнее, чем ты там занимался.
Богдан: Работа была разная: письменные переводы, переговоры, и, больше всего, командировки с заводскими делегациями в другие страны. Я был незаменим на встречах с иностранными партнёрами, особенно с китайскими коллегами. Присутствовал практически на всех переговорах и совещаниях, за редким исключением. По ходу работы мне также приходилось иметь дело с высокопоставленными российскими чиновниками. Однажды я даже видел Путина — во время его визита на наше предприятие. В общем, довольно уникальная позиция.
Глеб: Когда в 2014 году произошла аннексия Крыма и начался конфликт с Украиной, ситуация в России сильно изменилась. Ты это ощутил лично, и на работе?
Богдан: Ещё как ощутил. После аннексии Крыма весной 2014 года полстраны словно сошло с ума. По телевизору круглосуточно крутили агрессивную пропаганду, разжигая ненависть к Украине — хотя Украина — братская страна. Я там бывал много раз, и сам отчасти украинец. А на заводе, понятно, что было — оборонное предприятие, под контролем государства. Руководство контролировало буквально каждый шаг сотрудников. Нас заставляли участвовать в каждых выборах и голосовать «как надо». Требовали стопроцентную явку и поддержку нужных кандидатов.
Глеб: То есть на работе на тебя давили, чтобы ты голосовал за правящую партию и за Путина? Как это выглядело?
Богдан: Да! Нам говорили: «Вы должны сделать правильный выбор. Президент нас поддерживает, давайте и мы его поддержим». Говорили прямым текстом, что голосовать нужно либо за Путина, либо за кандидатов от «Единой России», в зависимости от уровня выборов. После каждого голосования руководство ходило по отделам и спрашивало: «Вы проголосовали?» И требовали письменное подтверждение по СМС, что ты пришёл на избирательный участок. Полнейший идиотизм, конечно, я просто не знаю, как это ещё назвать. Наши выборы превратились в фарс с заранее определённым результатом. Я пытался сопротивляться, как мог, со своей непосредственной начальницей и её руководителем, но их имена называть не буду.
Глеб: И чем это для тебя обернулось?
Богдан: Ничем хорошим, если честно. Поначалу я ещё мог как-то выкручиваться: иногда удавалось уехать в день голосования в командировку или устроить всё так, чтобы меня не было. Но вечно так не получается. А когда оставался в городе — начинались конфликты. Постепенно отношение руководства ко мне становилось всё хуже. Мне стали нагружать всякими так называемыми «общественными обязанностями». Типа, повесь плакат правящей партии, или повесь в рамке портрет Президента на стену, или сходи на митинг «в составе массовки». Иногда прямо просили заниматься агитацией — чтобы другие люди смотрели и думали: «ну раз он пошёл, значит и нам надо». Но я не мог этого делать, просто не мог. Я пытался уклоняться: просился в командировки, делал вид, что завален работой — что угодно, лишь бы не ходить на эти мероприятия. Иногда получалось, а иногда — нет, и тогда опять были конфликты. Помню, на 9 мая нам, заводчанам, приказали явиться на военный парад, чтобы якобы продемонстрировать лояльность. Я воспринял это как принудительную демонстрацию поддержки войны. Поэтому попытался отмазаться — позвонил и сказал, что болею. Но они раскусили мой саботаж и в итоге объявили мне официальный выговор. После того выговора я уже чётко понимал, что руководство мной очень недовольно и хочет от меня избавиться.
Глеб: В итоге тебя уволили?
Богдан: Да, в итоге меня, по сути, вынудили уйти. Формально это выглядело как «сокращение», но в реальности меня просто выдавили. Руководство создало условия, при которых продолжать работать было невыносимо. Постоянно придирались по мелочам и пытались выставить меня в плохом свете. Например, при работе с иностранными делегациями говорили, что я «самовольничаю» или «лезу не в своё дело», хотя я делал ровно то, что положено переводчику. Ни внятных объяснений, ни конкретных причин — только постоянные намёки и давление. В общем, дошло до того, что мне сказали прямо: либо пишешь заявление по собственному, либо мы тебя сократим.
Честно говоря, в тот момент я даже почувствовал облегчение — настолько меня вымотали эти войны с начальством…
Глеб: Ты пытался бороться, оспорить увольнение каким-то образом?
Богдан: Я хотел обратиться в трудовую инспекцию, к юристам, но быстро понял, что шансов мало. Потому что предприятие государственное, и там руководство покрывает друг друга. К тому же формально всё было по процедуре: были мои письменные выговоры и характеристика как неблагонадёжного. Наши суды, как известно, часто на стороне системы. Поэтому в итоге я решил поберечь нервы и не лезть во всё это. Я тогда уже просто хотел выдохнуть и уйти от этого кошмара.
Глеб: После ухода давление прекратилось, или ты чувствовал, что за тобой продолжают следить?
Богдан: Знаешь, полностью не прекратилось. Я отчётливо ощущал, что за мной наблюдают. Во-первых, на заводе постоянно крутились эти кураторы из спецслужб, и я думаю, что моё увольнение не осталось незамеченным [название ведомства не указывается]. Коллеги шептались, что обо мне расспрашивают — мол, чем я теперь занимаюсь после ухода. Потом пару раз звонили с неизвестных номеров, представлялись сотрудниками правоохранительных органов. Вежливо, но с давлением спрашивали, всё ли у меня в порядке, не собираюсь ли я подавать какие-нибудь «неуместные жалобы» — в общем, намекали, чтобы я не болтал лишнего о внутренних делах завода и не связывался с оппозицией. В ходе разговора один из них упомянул детали из моей личной переписки, которые он никак не мог знать… Вот тогда у меня не осталось сомнений, что мой телефон прослушивают. Плюс я стал часто замечать странные вещи: выхожу из дома — а какая-то машина медленно едет за мной. Сижу в кафе — часто видел людей, которые за мной наблюдают. Заходили вместе со мной, выходили вместе со мной, ходили следом, часто в одно и то же время. Это не паранойя — это объективное наблюдение, которое нельзя списать на совпадение.
Глеб: Тебе было страшно? Как ты вообще жил после всей этой истории — без работы и под таким давлением?
Богдан: Если честно — да, было страшно. Было чувство, что за тобой следят из-за каждого угла, и это давило психологически. Я поначалу, по сути, ни с кем не общался, просто тихо сидел дома. У нас были небольшие накопления, плюс жена немного работала удалённо, так что на первое время хватало. Я тоже брал мелкие переводческие заказы на фрилансе, чтобы хоть что-то заработать. Мы урезали расходы до минимума и старались не высовываться. Я чувствовал себя в ловушке — ни нормальной работы, ни уверенности в будущем.
Глеб: Жена тебя понимала? Не упрекала, что из-за твоих принципов всё так вышло?
Богдан: Нет, мне тут очень повезло: она меня сразу поняла. Конечно, ей было больно, что наша жизнь рушится на глазах. Но она сама честный и совестливый человек, поэтому говорила: «Да ладно, не мучай себя, ты всё сделал правильно — иначе бы ты сам себя не уважал». За это я ей бесконечно благодарен. Тогда мы как семья стали ещё ближе, если честно.
Глеб: И примерно в это же время у вас родился ребёнок, верно?
Богдан: Да, именно тогда у нас родилась вторая дочка — в начале 2022 года. Роды были непростые, и первые недели после были тяжёлыми: всё наше внимание и силы уходили на помощь малышке и поддержку жены. У нас уже была старшая девочка, так что и без того было нелегко, а тут ещё одна маленькая появилась. Знаешь, это такое смешанное чувство. С одной стороны — огромная радость, любовь, новый смысл жизни. А с другой — очень страшно: что ждёт её в этой стране, что ждёт их обеих, моих девочек? Я держал этот маленький комочек счастья и думал: вот ради них я должен всё выдержать, защитить их, что бы ни случилось. Именно рождение младшей дочери дало мне силы не сдаваться.
Глеб: Ребёнок — это, конечно, счастье. Как появление второй дочери повлияло на твои взгляды и последующие решения?
Богдан: Она перевернула весь мой образ мышления. Если раньше я мог рисковать только собой, то теперь я нёс ответственность за двух маленьких человечков. Знаешь, я стал ещё меньше мириться с несправедливостью вокруг. Глядя на всё как отец, я хотел, чтобы мои дети росли в нормальной, мирной стране, а не в полицейском государстве, где людям нечем дышать. Это, кстати, сильно повлияло на наше решение уехать — именно мысль о будущем детей.
Глеб: А потом началась война. Ты помнишь 24 февраля 2022 года? Что ты почувствовал, когда узнал о вторжении?
Богдан: Этот день я точно никогда не забуду. Мы проснулись утром 24-го, а в новостях — ракеты и колонны бронетехники… Честно говоря, сначала я не поверил, хотя и ожидал чего-то плохого. Я испытал шок, ярость и стыд за наше руководство. Я не мог понять, как они могли такое начать. Я наполовину украинец — моя бабушка с Украины. Я сам там бывал, и мои родственники до сих пор живут на Украине. И Россия бомбит «братскую» страну… это было ужасно. Я сразу понял, что это катастрофа для Украины, и для нас тоже.
Глеб: Ты пытался протестовать против войны? Или понимал, что это слишком опасно?
Богдан: В душе — да, я протестовал, как мог. В первые дни я пошёл в центр города, просто посмотреть, есть ли митинги. Тогда почти никто не вышел, и тех, кто вышел, сразу хватали и увозили. Я просто стоял на расстоянии, и даже тогда сердце ёкало — вокруг автобусы с ОМОНом, всех хватают, тащат. Я сразу представил свою семью и подумал: если меня посадят, что с ними будет? Дома грудной ребёнок и старшая дочь. Так что да, я развернулся и ушёл. Потом пробовал онлайн что-то писать, в соцсетях сделал пару гневных постов. Но жена увидела и умоляла удалить: «Хочешь, чтобы за нами пришли? У тебя и так уже были с ними проблемы — ты у них на заметке». Я подумал, и она была права — мои посты ничего не изменят, а посадить за них могут. Приходилось переживать всё это в основном молча, только с близкими друзьями на кухне можно было обсудить, и то шёпотом.
Глеб: В те месяцы после начала войны ты думал о том, чтобы уехать из России? Всё-таки работа тебя уже не держала, а происходящее давило…
Богдан: Конечно, думал. Каждый день я просыпался с чувством, что надо валить. Тем более что государство приняло законы о «фейках» и «дискредитации армии» и поощряло доносительство. Я понимал, что для меня, как человека, который высказывался открыто, там места уже не осталось. Но уехать сразу мы не могли — во-первых, дочке было всего месяц-два, с ней просто так в дорогу не сорвёшься. Во-вторых, мы просто не знали, куда ехать: ни виз, ни большой заначки. А ещё и мои родители, и родители жены — люди пожилые, не хотят жить нигде, кроме родины, это тоже держало. И всё-таки была надежда, что, может, как-нибудь всё наладится и война закончится — в общем, мы тянули, надеялись на лучшее, сколько могли.
Глеб: Да, но ситуация только ухудшалась. В сентябре объявили мобилизацию. Ты помнишь день указа о мобилизации? Как ты это воспринял?
Богдан: 21 сентября… конечно, помню. Я сразу сказал жене, что тянуть больше нельзя, надо бежать из России, иначе меня отправят на смерть. Я понимал, что «частичная» мобилизация на практике стала всеобщей, и в особой зоне риска — те, кто связан с оборонной промышленностью. А я — бывший сотрудник военного авиационного завода, переводчик с допуском к государственной тайне, и я уже был «неудобным» для системы из-за своей позиции. Я понял, что закон меня не защитит, призовут — и всё. Так что в ту ночь мы с женой сели и честно поговорили, и чётко решили: если останемся и будем просто ждать, мне вручат повестку, а дальше — либо тюрьма за отказ, либо смерть на Украине. Так что выбора у нас не осталось, надо было спасаться всей семьёй.
Глеб: Ты уже тогда получил повестку, или решил действовать на опережение?
Богдан: Мне не успели её вручить, я опередил. Но вокруг меня знакомые уже начали получать повестки — кому-то звонили из военкомата, кому-то бумаги подбрасывали в почтовый ящик. На воинском учёте я стоял, как и все, но повестку за 21–22 сентября мне не прислали. Может, просто до меня ещё очередь не дошла. Но я и не собирался ждать, пока дойдёт. Я слышал кучу историй о том, как мужчин ловили даже без повесток — на улицах и на работе, и я не хотел испытывать судьбу. Я решил уехать немедленно, пока границы страны ещё хоть как-то были открыты.
Глеб: Как ты решил, куда бежать? Почему в итоге выбрал Монголию, а не, допустим, Казахстан или Грузию?
Богдан: Вариантов, по сути, не было — в ту ночь и на следующий день мы лихорадочно искали, как вообще можно выбраться. В Грузии уже была пробка из машин на десятки километров, люди стояли сутками. Казахстан географически ближе к нам, но там тоже были толпы, и ходили слухи, что наших могут завернуть прямо на границе, если они уже призваны. Цены на авиабилеты взлетели: я посмотрел — в Ереван и Стамбул всё раскуплено, или по тысяче долларов за билет. Таких денег у нас не было. Дело в том, что я с Дальнего Востока, и хотя не жил в Бурятии, она была не так далеко. Монголия — соседняя страна, и от нас туда можно добраться наземным транспортом. Я стал читать новости, и оказалось, что Монголия заявила, что не будет выдавать людей, бежавших от мобилизации, и что россияне могут въезжать без визы на месяц. И туда едет гораздо меньше людей, чем в ту же Грузию или Казахстан. Я подумал: путь не самый простой, но реальный, — и решил ехать в Монголию.
Глеб: Как прошёл твой путь в Монголию? Удалось быстро выбраться?
Богдан: Я уехал первым, один — буквально в последний момент. Мы понимали, что если и дальше тянуть, меня могут просто не выпустить. Я выехал 27 сентября 2022 года: сначала добрался до Хабаровска, 28 сентября вылетел в Иркутск, 29 сентября самолётом долетел до Улан-Удэ, а 30 сентября оказался в Улан-Баторе. Жена с детьми уехать сразу не могла: у младшей дочери на тот момент ещё не было паспорта, а оформление заняло много времени. Так что я поехал первым. Просто бежал куда мог, лишь бы никто не забрал меня на войну. Тогда я не знал, останусь ли вообще жив и сможет ли моя семья когда-нибудь меня ещё увидеть.
Глеб: Российские пограничники тебя спокойно выпустили? Пытались остановить?
Богдан: Честно, до самой последней секунды я думал, что меня отведут в сторону. Страшнее всего было ещё в аэропорту Хабаровска: прямо передо мной на регистрации забрали нескольких мужчин, а мне просто повезло — когда подошла моя очередь, фээсбэшник, который фильтровал мужчин призывного возраста, отошёл к другой стойке, и я успел проскочить. Потом около трёх часов до вылета я буквально прятался и метался по аэропорту: то отсиживался в туалете, то уходил на другой этаж — лишь бы не попасться.
Глеб: Представляю твои чувства. Что ты делал дальше, когда оказался в Монголии? У тебя был какой-то план?
Богдан: Честно — плана как такового не было. Главная цель была одна — просто вырваться из России, а дальше разбираться по ходу дела. По дороге случилось неприятное: я познакомился с парнем из Якутии и в разговоре сказал, что мой отец с Украины, а мама из Улан-Удэ. После слов про Украину он резко изменился, а потом завёл меня в одну из комнат и неожиданно ударил и начал душить. Каким-то чудом я вырвался и убежал, поднял шум, но администрация пыталась отговорить меня вызывать полицию, чтобы у них не было проблем. После этого я почти не спал всю ночь, всё время было ощущение, что кто-то может причинить мне вред. Я понял, что оставаться в Монголии небезопасно и ждать нельзя. В ту же ночь я собрался, поехал в аэропорт, нашёл билет и вылетел в Турцию.
Глеб: А сколько ты пробыл в Монголии? Почему решил ехать дальше?
Богдан: Честно — в Монголии я задержался недолго, около двух недель. Сначала это было просто безопасное убежище, чтобы выбраться из России, а после нападения в хостеле я понял, что нужно срочно двигаться дальше. Я вылетел в Турцию в середине октября 2022 года.
Глеб: Почему Турция?
Богдан: Турция в то время продолжала авиасообщение с Россией, и можно было без проблем улететь самолётом, визы россиянам на короткий срок не требовались. Плюс мы знали, что туда хлынул поток наших людей — значит, уже была какая-то русскоязычная община, и адаптироваться было бы проще. Но Турция для меня тогда не была вариантом для того, чтобы остаться и получить убежище. Я понимал, что никакого статуса мы там получить не сможем, и оснований для того, чтобы обосноваться в этой стране, у меня не было. Это был скорее самый быстрый и понятный способ двинуться дальше и переждать первый шок, чтобы спокойно решить, что делать потом.
Глеб: Расскажи о жизни в Турции. Как страна к тебе отнеслась?
Богдан: Я прилетел в Турцию в середине октября 2022 года, в Аланью. И буквально через пару дней ко мне приехали жена и дети, и наша семья воссоединилась. Мы понимали, что возвращаться в Россию опасно из-за мобилизации и риска дальнейшего преследования. В Турции мы прожили пару месяцев — до отъезда в США в январе 2023 года.
Глеб: Почему вы решили ехать в США?
Богдан: Помню, примерно в те дни, когда я уезжал из России, я увидел сообщение от Белого дома. Смысл был в том, что США готовы рассматривать запросы на защиту от тех, кто бежит от войны и преследований. Тогда я и решил, что США — это та страна, которая действительно может меня защитить. Соседние с Россией страны так или иначе подвержены её влиянию, а США мне представлялись островом безопасности, где до меня точно уже не дотянутся.
Глеб: Как вы добрались до США? Что это вообще был за маршрут?
Богдан: У нас была виза в Мексику, мы прилетели туда и по записи через CBP One пешком перешли границу с США, вот и всё.
Глеб: Ты поддерживаешь связь с родственниками или знакомыми, оставшимися в России?
Богдан: Да, конечно. Я регулярно звоню родителям — они пожилые люди, уезжать отказались, сказали: «мы здесь прожили жизнь и здесь умрём». Я их понимаю… Слава богу, в нашем далёком посёлке мобилизация их не касается, потому что они пожилые. Они за нас переживают, но я всегда их успокаиваю: нам лучше, чем было бы там. Правда, я потерял много друзей — кто-то сам уехал и пропал из виду, а те, кто остались, боятся открыто разговаривать. Иногда пишут мне коротко: «Привет, как дела?» — и ни слова о политике, о войне. Я их тоже понимаю, им страшно. Некоторые бывшие коллеги, кстати, полностью зомбированы — пара человек прямо поддерживает всю эту бойню, я поначалу с ними спорил в соцсетях, потом бросил, бесполезно… В общем, мой круг общения теперь больше здесь, за рубежом, чем на родине. Но, конечно, я помню Россию и внимательно слежу за новостями оттуда.
Глеб: О чём ты сейчас мечтаешь? Хотел бы когда-нибудь вернуться домой?
Богдан: Прежде всего я мечтаю о мире. Чтобы это безумие прекратилось и люди перестали гибнуть — ни украинцы, ни россияне. Это, наверное, общая мечта всех нормальных людей сейчас. А лично — я очень хочу увидеть Россию свободной. Чтобы к власти пришли люди, а не звери. Я понимаю, что это может случиться не скоро… но верю, что рано или поздно режим сменится. Надеюсь, время откроет людям глаза на то, что происходит.
Глеб: Спасибо тебе огромное за такой откровенный рассказ, Богдан. Желаю тебе и твоей семье всего самого лучшего!
Богдан: Спасибо за возможность высказаться. Надеюсь, мой опыт кому-нибудь пригодится. Берегите себя!
P/S:
← Home, English version, BlogFebruary 16, 2026
Alexander A. Krasnyanskiy, Esq,
Gleb Paserba